|
Николай Гончаренко
***
Дайте, я подпою, хоть вполголоса
вам, мои дерева, дерева.
Вам шуметь, – я же сердцем растрогался,
и склонилась моя голова.
Знать, такою погодою ветреной
есть у каждого песня своя.
Вам ли жаль, что струною серебряной
отзвенела и юность моя...
Впредь, шатаясь по звёздному городу,
тополя мои милые, вы,
вы сводили с ума меня смолоду,
шелестя без конца о любви.
И под вашею сенью таинственной
целовал я в те дни не одну,
но взгрустнулось мне лишь о единственной.
Вспомнил сердцем былую весну.
И, сподобясь высокому тополю,
я хотел бы обресть прежний свет,
ещё раз вашей буйною порослью
прошуметь, прорасти, прозвенеть...
Прошептать бы ветвями зелёными
у заветного сердцу окна,
только чтобы ночами бессонными
не забыла мой голос она.
Оттого я и сердцем растрогался,
и склонилась моя голова.
Дайте, я подпою хоть вполголоса
вам, мои дерева, дерева.
В. Салда, 1997 г.
***
Так ещё никого не снимали
в ярких вспышках июльских зарниц.
Мы попали с тобой, мы попали
в поле зренья небесных зениц...
Город умер для нас. С первых капель
в нём не видно прохожих. В грозу,
в зелень улиц взъерошенных цапель
мы бежим, как в дремучем лесу.
Слепит молния. Хочет ужалить
и гремучей змеёй гонит нас
на пустырь, где до нас не достанет,
красно-бурой листвою давясь.
И влюблённых нас блицами ловят
небеса... наше бегство, испуг,
и потоп, и залитая площадь
в пузырях… и отбитый каблук…
И, смеясь из-за сломанной шпильки,
зачерпнувши из лужи воды,
как русалка, нам с полной кувшинки
льёшь на головы туфелькой ты.
Счастлив я тем, что смех твой весёлый
оборву я, целуя не раз.
Счастлив я, что в небесной юдоли
повенчали купелью и нас.
Хоть под ливнем я вымок до нитки,
но боюсь я и капли пролить
с губ твоих… до последней дождинки
мне с лица твоего пить и пить...
Пусть влюблённых нас в молниях помнят;
шум погони и бегства испуг,
и потоп, и залитую площадь
в пузырях, и отбитый каблук...
Чудаки, что, наверное, жили
на земле этой грешной до нас,
так ещё никогда не чудили…
Мы любили, как любят лишь раз.
Мы попали с тобой, мы попали
на обложку небесных страниц.
Так ещё никого не снимали
в ярких блицах июльских зарниц…
Пермь, 2002 г.
***
От тоски, щемящей сердце болью,
В первый раз подранок журавля.
Прокричу над ивовой юдолью,
Что былая рана зажила.
Слишком долго, знать, во снах туманных
Над землёй бескрайней я летал.
Оттого и бредить стал, как странник,
Глядя в очарованную даль.
Хоть за этой далью неизвестной
Жизнь, как прежде, кажется мне сном,
Не могу слагать о ней я песни
На одном наречье с куликом.
Знаю я, что, как я ни старайся, –
Будет всё пропетое – враньё.
И меня, как чахлого бекаса,
Заклюёт до смерти вороньё.
Будто впредь не свидимся во злаке
Золотой, но горестной земли, –
Обо мне как брошенном подранке
В хмуром небе плачут журавли.
И лицом я к небу обращаюсь,
И заря-заря моя светла.
Жить хочу, но пред судьбой не каюсь
В залпах воронёного ствола.
Знай, тебе пророчу я удачи.
Бей на взлёте. Бей меня, стрелок!
Иль навек, пропащий, сердцем я заплачу
В той стране, где стану одинок.
Дай навек обресть мне эту землю,
Журавлиным криком излечась...
В том святую радость я приемлю,
Не утратить с Родиною связь.
От тоски, щемящей сердце болью,
В первый раз, подранок журавля,
Прокричал над ивовой юдолью,
Что былая рана зажила!
Москалка, 1993 г.
***
В глухую ночь за дремлющим курганом
не распрягать мне больше вороных.
А, помню я, как ездил я к цыганам.
И, отчего сегодня я без них.
В их горный табор я недаром
коней ворованных сгонял...
От всех тайком, за тёмным яром
их дочь Роксану я ласкал.
И я хотел, чтоб ночь та не кончалась...
И женщина, и кони, и вино
любви, – чтоб счастье с ней мне улыбалось.
Но быть тому, знать, было не дано.
Знать, вьюга-жизнь так повернула круто,
та, в чьём начале был я удалец...
И надо ль было, – чёрт ль меня попутал
бежать с смуглянкой милой под венец.
Я посягнул на краденое счастье.
Иного, знать, нам было не дано.
Исчезло всё в том сумрачном ненастье:
и женщина, и кони, и вино.
Когда ж утихла дикая погоня…
скрестив свои запястья, на крови,
под конский храп у мёрзлого затона
мы поклялись быть верными в любви.
Но не пришлось нам с милой обвенчаться.
И на позор нас церковь обрекла.
В родном краю мне выпало скитаться,
и кары той цыганка не снесла.
Толпа глумилась неустанно
и отовсюду гнала нас.
Под град камней слегла Роксана,
с проклятьем к небу отрешась...
Ещё вчера в лохмотьях нищих
свою цыганку я ласкал.
А поутру, её могильщик,
над телом мёртвым я рыдал.
Теперь-то я покаялся, да поздно.
Уж нет её среди ни чьих невест.
И не искать красавицы мне знойной.
Не слышен мне весенний благовест.
Теперь – жених на свадьбе-панихиде,
я в гроб один хотел бы с нею лечь.
Но гложет сердце чёрная обида,
что я не смог желанной уберечь.
Не таит снег над свежею могилой.
Но плачу я и жажду отомстить
навек одной надменности постылой
сердец людских… средь них и мне не жить.
Я пью один вино моей печали.
Со мной моей цыганки больше нет.
То, знать, по мне уж скрипки зазвучали,
но мне не страшно будет умереть.
В последний раз уж уведу я тройку,
чтоб вслед за табором на небо вознестись…
Помчу коней, стегая жгучей плёткой,
крича в толпу, крича: «Постерегись,
поостеригись… поостерегись!!!"
В глухую ночь за дремлющим курганом
не распрягать мне больше вороных...
Всё помню я, как ездил я к цыганам.
И почему сегодня я у них...
Северная, 2001 г.
***
Посвящается Н Зубовой.
С ясных зорь ромашкового детства
мог ли знать и думать я о том,
что ещё хоть раз пущусь я в бегство
за тобой по росам босиком?..
Не узнать мне девочки несмелой, –
на меня ты смотришь с хитрецой.
Расплескала рыжих волос пекло
и зовёшь, как радость, за собой.
В пол-оглядки милая шалунья
от меня бежишь ты в звёздный май,
и, смеясь, кричишь мне в полнолунье;
"Ну, поймай! поймай меня… поймай!"
Эх, не зря же ты меня заводишь,
словно зверя нежного дразня…
Если ты пытать меня тем хочешь –
Берегись, красивая, меня!
Берегись весёлого и злого,
запалив мальчишеский мой пыл.
Всё ж милей прекрасного былого
ты – мечта, которою я жил!
Если хочешь взять меня измором,
уводя к туманным берегам, –
не сдавайся страстным уговорам
и во мраке шарящим рукам.
Далеко тебя не отпущу я,
а в звенящих росах догоню.
И, всю ночь до одури целуя,
кружева небрежно изомну.
И на зори ранние веснушки
облетят, как звёздная пыльца.
А, пока же смейся, огневушка,
и зови и мучай без конца…
Не гадай лишь – сердце не ромашка.
Знай! Мечтал и думал я о том,
что любовь и радостью, и лаской
отзовётся в сердце дорогом!
2002 г.
***
Благодать-то! Глянь кругом:
брызжет дождик, солнце блещет.
Чу! И ласточка в свой дом
не торопится, щебечет.
То-то радость! Всё! Грибам
время! Самая погода!
И идёт уж по лесам
чудо! – «тихая охота»!
Тут уж я не попущусь.
Гнус и клещ мне не помехи:
в славный промысел пущусь
ради сладостной утехи.
И с хлопками пузырей,
что кишат на здешних лужах,
я исчезну во дворе,
обернусь лишь к первой стуже.
Будет рыжик золотым.
Будет щедрой соль зимовья.
А пока – привет родным!
Я желаю им здоровья.
В блеске радуги игра.
Даль светлеет. Уж не знаю,
как кому, а мне пора.
"Я забаву зачинаю!"
Льются птичьи голоса
древней сказкой лета. Чтобы
мне открылись чудеса,
удалюсь в свои чащобы.
В первозданной тишине
припаду к мощам природы.
Долг отдам ей как родне.
А грибы – сам повод, вроде.
И прошу всех ныне я
мне простить то заблужденье,
что не в вас, мои друзья,
всё ищу я вдохновенье.
Отведу до октября
свою душу. И тем паче
верю – год пройдёт не зря.
Нынче быть большой удаче!
Моховое, 2008 г.
***
По чужой, незнакомой мне улице
я девчонку домой провожал.
И, целуясь в подъезде с искусницей,
на последний трамвай опоздал.
Возвращаясь под тёмными липами,
я вникал в её звёздные сны...
В переулке с бейсбольными битами
преградили мне путь пацаны.
За отбитую мной у них модницу,
что жила в их дворе, чужаку,
мне была их компания по сердцу,
чтоб развеять ночную тоску...
После драки я в знак примирения
за гитару мой галстук менял.
Для ребят и всего населения
от любви к той девчонке играл…
Где ж теперь хулиганы те местные? –
повзрослели, знать, вместе со мной.
И всё те ж переулочки тесные –
им неведом, как прежде, покой.
Уж иною здесь буйствует порослью
в лунном свете распущенных лип.
Я хотел ей подпеть, лишь вполголоса, –
и опять я в историю влип.
Что ж ты смотришь так, милая школьница,
на меня средь ночных фонарей?
Знай, другая с тобой мне всё помниться,
что жила здесь на дальнем дворе…
Не вчера ли по улице тёмной я
ту девчонку домой провожал.
И как твой, знать, мальчишка сегодня я
на обратный трамвай опоздал.
Омск, 1989 г.
***
На мост по лестнице я мчался,
шагал по поручням перил,
во сны твои не раз являлся
и в облаках с тобой парил.
Ты даже лучшей из подружек,
чтоб сон тебе не изменил,
не скажешь, покраснев до ушек,
«куда во снах я заходил,
как далеко». Не выдашь тайну
ты даже матери родной,
боясь, что сниться перестану,
и завтра я уйду с другой
гулять по маленьким Парижам,
лунатить где-то по ночам…
летать и петь, ходить по крышам,
и мало ли ещё, что там...
Куда во снах мы заходили?
Как далеко? Что вспоминать;
уже забыли, где мы были
всего мгновение назад.
И в нём останемся навеки.
И в нём не помнить нам имён.
Едва лишь вновь сомкнутся веки –
не повторится прежний сон.
А в нём вся музыка без звука.
И если я тебя пою,
лишаясь голоса и слуха, –
не значит ли, что я в раю?
Не каждый сон бывает в руку,
но, если б раз хоть наяву
нам снова встретиться друг другу, –
его я вещим назову...
Хочу, чтоб той же незнакомкой
ты мне являлась и во снах;
ведь у меня теперь в них только
твоё... лишь... имя на губах...
В. Салда, 1997 г.
|
