Три желания

trigelanija.webstolica.ru

Роман Румянцев

 

Дом отдыха

 

Мне здесь нравится, мне здесь очень многое нравится, почти всё,
но я здесь ничего не люблю, а дома мне многое не нравится,
но я это люблю.

                     Евгений Гришковец

 

– Кем-кем? – переспросил Пашка.

– Метеорологом,– спокойно ответил Андрей и продолжил аккуратно складывать вещи.

– Это для этого ты заканчивал химфак МГУ? – Пашка обалдело вертел головой вслед за Андреем, снующим между полками и распахнутым рюкзаком.

– А почему, собственно, нет? – Андрей пожал плечами и огляделся. Взгляд его упёрся в книжный шкаф у окна. Он обернулся и критически осмотрел почти доверху заполненный рюкзак. – Так-так-так. Как ты там мою подборку фантастики называешь? Золотая классика двадцатого века? Дарю.

Пашка на секунду завис, ущипнул себя, вздрогнул и снова включился:

– Подожди-подожди. А как же институт? Я думал, мы и дальше вместе пойдём – в аспирантуру. У тебя же тема, перспективы, тебя даже в Гёттингем звали, к гусятнице твоей нецелованной[1]!

– Значит, будет новая тема и новые перспективы.

– Это в метеорологии-то? – скривил губы Пашка.

– Это у меня! – Андрей веско застёгнул молнию на рюкзаке, словно давая понять, что дальнейшие споры бессмысленны.

Спустя полчаса полностью готовый к отбытию Андрей заглянул к Пашке. Тот сидел на диване, забравшись на него с ногами и притянув колени к ушам. Повернув голову в сторону вошедшего Андрея, он тут же отвернул её обратно и стал демонстративно разглядывать стену.

– Надулся? Грозен, братец, грозен, что та мышь! Съесть меня, наверно, хочешь?[2] – Андрей неловко улыбнулся, но Пашка не ответил.

Прощание с институтским общежитием прошло в неприятном молчании, но Андрей не мог не уехать. Он сделал бы это и раньше, давно, но до окончания института его никто ни отпустил бы туда, куда звало его неуёмное сердце.

 

***

 

Андрей ввалился в спасительную сторожку и тут же скинул с себя пропотевшую насквозь майку. Он в два прыжка подскочил к большому, жужжащему, как стая пчёл, вентилятору и с наслаждением подставил ему своё тело.

Смагул лениво приоткрыл один глаз. Он сидел на ковре, прямо на полу, в сукхасане – со скрещенными по-турецки ногами – и медитировал.

– Сорок три и три семёрки,– объявил Андрей. Смагул, не меняя позы, кивнул в сторону журнала. – Да, сейчас я, сейчас запишу.

Сделав шаг к столу, он раскрыл журнал и аккуратным детским почерком заполнил три колонки с показаниями трёх независимых приборов: 43.7, 43.7 и 43.7°С.

Смагул снова покосился на него, застывшего в нелепой позе: всё это время растопыренной пятернёй на вытянутой левой руке Андрей жадно ловил живительные воздушные потоки от вентилятора.

– Не пойму, – медленно, делая перед каждым словом глубокий вдох через нос, проговорил Смагул. – Андрей. Жара. Солнце. Тоска. Зачем тебе это? Зачем приехал?

– А что же ты отсюда не уезжаешь?

– Куда?

– Да хоть в Москву. Там кондиционеры, веселья хоть отбавляй, а солнышко вообще только шестьдесят дней в году и только на картинках, – весело ответил Андрей.

Смагул осклабился, обнажив жёлтые от дешёвых сигарет зубы.

– Чужая земля,– проговорил он, наконец. – Тут мой дом. Моя земля.

– А как же понять, где она есть, моя земля?

Смагул ненадолго задумался.

– Мне тут хорошо, – ответил он, после чего снова прикрыл глаза.

Андрей отхлебнул прямо из ведра, щедро проливая на себя прохладную колодезную воду.

– Мне тут тоже когда-то было хорошо, – тихо-тихо выдохнул он, тряхнул головой, разбрызгивая капельки воды, и, глубоко вдохнув, добавил уже нормальным голосом: – Я завтра отъеду в город, часика на три-четыре? Всё равно твоя очередь дежурить.

Смагул лишь пожал плечами и улыбнулся своим мыслям, после чего снова застыл с непроницаемой маской на лице.

 

***

 

– Здравствуйте!

– Чего тебе? – не очень приветливо отозвался дед из сторожки.

– Это Добролюбова, 12-а?

Дедушка, скривив сухие старческие губы и всё так же подозрительно поглядывая на Андрея, кивнул.

– Здесь ведь когда-то был дом отдыха? «Светлячок»? – неуверенно спросил Андрей.

– Эк, ты вспомнил, – дед неожиданно ловко спрыгнул рядом с Андреем и посмотрел на него оценивающе.

Тот тоже наклонил голову и полюбовался на свои запылённые кеды. Видимо, первичную проверку он всё же прошёл, и дедок, закуривая цигарку, продолжал:

– Лет пять уж, как прикрыли: сначала цехом соседнего завода сделались, бизнесмен нас купил какой-то, говорят, а потом что-то у него тут не заладилось, и «Светлячок» наш и вовсе складом готовой продукции сделался. А теперь уж вот и склад прикрыли. Но меня пока держат. Воздух охраняю и стены.

Он сокрушённо покачал головой.

– А вы, значит, всё это время…

– Ага, хозяева меняются, а мне-то что? И детишек надо охранять, и трубы, и тряпки. Двенадцать лет верой-правдой.

– Меня Андрей зовут, – представился парень и протянул деду руку. – Я восемь лет назад тут отдыхал.

– Семёныч, – просто ответил дед, отвечая на рукопожатие. – А чего приехал-то?

– Можно мне туда? – Андрей кивком указал на ворота.

– Не положено! – неожиданно грозно пробасил Семёныч и полез назад в сторожку.

– Пожалуйста, вы же всё равно говорили, что там сейчас пусто везде.

– Тебе-то это зачем? – всё так же подозрительно уточнил дедушка.

– Память, – просто ответил Андрей и достал из кармана тысячу.

– Недолго только! – предупредил дед, смягчившись, и отворил ржавую скрипучую калитку. – Заходи!

В глубине сада, густо заросший травой и кустами, стоял угрюмый серый дом. От звездообразной песчаной площадки перед его фасадом лучами разбегались в разные стороны прямые дорожки. Справа и слева между деревьями виднелись низкие каменные постройки.

Подойдя к главному входу, Андрей дёрнул за ручку. К его удивлению, дверь послушно отворилась. Шаги гулко раздавались в пустом здании. Андрей поднялся по лестнице, и комнаты тотчас наполнились сотнями голосов и заразительным звонким смехом: отряд «Стрижи» собирался в столовую. Он подошёл к запыленному умывальнику и открыл кран. Воды в трубах давно уже не было, но он снова услышал: повсюду всплески и шум упругих струй, и Генка Рыжий заряжает из своего водяного пистолета сразу в двух направлениях, и пронзительно визжат намокающие под бьющими без промаха струями девчонки.

Андрей мотнул головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания, и вышел на улицу. Свернул на дорожку и прошёл ещё дальше вглубь. Вырвавшись за границы аккуратных клумб, пёстрым ковром, разукрашенным в стиле абстракционизма, все прилегающие территории заполнили цветы.

Он прошёл к маленькому деревянному крыльцу и быстро поднялся, перескакивая через ступеньки. По-видимому, и в бытность завода и склада бывшая столовая не утратила своего первоначального предназначения. По крайней мере, по комнате в шахматном порядке были расставлены столы, теперь, правда, накрытые пыльными скатертями. Андрей быстро прошёл к третьему столику у окна, оставляя за собой тёмные следы на осыпавшейся побелке. Задержав дыхание, единым движением сдёрнул скатерть. Так и есть. Их не просто не поменяли, их даже не удосужились переставить! Кривые печатные буквы, нацарапанные складным ножиком «Knaif»: «Андрей+Юля» – были обведёны неровным сердечком.

Вернув скатерть на место, он возвратился к жилому корпусу и уже успел снова подняться на крыльцо, когда услыхал шум подъезжающей машины. Осторожно, перебегая от дерева к дереву, подбежал к проходной.

Из-за забора послышались голоса, причём один принадлежал Семёнычу, а второй – девушке.

– Да вы сговорились, что ли, сегодня?! – басил Семёныч. Ему ответили, но очень тихо и неразборчиво. – Пять лет, слава Богу, даром никому наш «Светлячок» нужон не был, – недовольно ворчал дед.

Андрей подкрался ещё ближе, к самому забору.

– Закрыли его давно. А чего он тебе вдруг понадобился?

– Память, – тихо ответила девушка. – А можно мне туда зайти?

Андрей привалился спиной к забору и улыбнулся. Он узнал этот голос, голос, который он не слышал уже много лет…

 


[1] Γусятница Лиза из Гёттингена (нем. Göttinger Gänseliesel) является известным традиционным символом студентов Гёттингенского университета. Раньше студенты после принятия в круг студентов взбирались на пьедестал, чтобы поцеловать лицо девочки. 31-го марта 1926 года это было законодательно запрещено, однако и по сей день «Гусятница Лиза» из Гёттингена считается самой целуемой девушкой мира (прим. автора).


[1] Андрей, очевидно, имеет в виду мыша из поговорки: «Надулся, как мышь на крупу, всё съесть хочет, грозен».

Новости


18.12.17 

04.06.18 

02.07.18 

08.07.18 

10.08.18 

 

Началось формирование №102. В печать - в конце сентября.

открыта группа ТЖ ВКонтатке

ФОРУМ

журнала «Три Желания»

 

 

Избранное - 2

Итоги здесь

 

Подведены итоги конкурса 2009 г. для спецвыпусков. Проза и поэзия.

 

Рецензия на сборник «Трижелания. Избранное» в журнале «Дети Ра» 

Архив · Редакция · Спецвыпуск. Проза · Спецвыпуск. Поэзия · ИЗДАТЬ КНИГУ · О проекте
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS