ТРИ      ЖЕЛАНИЯ                   

         

trigelanija.webstolica.ru

Алексей Решенсков


Алёшка

 

Вспоминая свинцовые мерзости дикой русской жизни, я минутами спрашиваю себя: да стоит ли говорить об этом? И, с обновлённой уверенностью, отвечаю себе – стоит; ибо – живучая, подлая правда, она не издохла и по сей день. Это та правда, которую необходимо знать до корня, чтобы с корнем же и выдрать её из памяти, из души человека, из всей жизни нашей, тяжкой и позорной.

А.М. Горький

 

 

Обчистить пьяного – дело не хитрое. Только что с него взять? До нас, уличных мальчишек, его и так уже вытряхнули в трактире. Редко когда в карманах какая мелочь заваляется. Брали, что попадётся: то гаечный ключ, то пачку махорки. Иногда картуз какой, если не затёртый. Вот и сейчас, возвращаясь с похорон матери, глазами невольно подмечал, где и что плохо лежит. Мужики напиваются «в стельку», до беспамятства. Кто в кустах валяется, а кто прямо на дороге в своих испражнениях, как куча дерьма. Обчистить такого не зазорно. Все пацаны Канавинские не брезговали этим. На прошлой неделе я так поимел хорошие яловые сапоги. Новёхоньки были, словно и не ношены вовсе. Только вот дома дядя Михаил их у меня отобрал. Эх, не успел я спрятать. Даже и пофасонить не дал. Обычно, приходя домой, я старался прибрать свои богатства, но дядья или сам дед Василий всегда были начеку и частенько отбирали у меня нажитое. Дед всегда ругался:

– Эх, Лёшка, воровать негоже, негоже. Сколько я раз тебе говорил? Али мало своего? Позоришь ты дом Каширинский. Ну да ладно, только последний раз это.

Однако драть меня за это никогда не драл. И на том спасибо.

Дядья по дороге с дедом Василием, как всегда, о чём-то спорили и ругались. Потом дядя Яков предложил поторопиться, чтобы помянуть мою мать Варвару. На меня уже никто не обращал внимания, даже бабушка. Она шла по обочине дороги и думала о чём-то своём.

Пропустив всех вперёд, я отстал и, при первой же возможности уйти незаметно, свернул в переулок и направился в храм, где только что отпевали мою мать. Я не пошёл с ними, потому что знал, что там, на поминках, обязательно будут пить водку. И обязательно дедушка и дядья поссорятся.

На кладбище, когда гроб матери засыпали сухим песком, что-то внутри меня оборвалось. Я почувствовал опустошённость и свою никчёмность. Не нужен я никому. До этого-то дед Василий и дядья посматривали на меня искоса, а теперь и вовсе…

Эх, был бы я чуть постарше. Нашёл бы себе работу и ушёл бы от Кашириных.

Сначала отец мой преставился, царство ему небесное, а вот теперь и мамки моей нет. Что ж за напасть такая на меня.

Когда хоронили отца, я был ещё маленьким, мне и невдомёк было, что это навсегда. Нянька Евгения обмыла его, причесала. Лицо его зарумянилось, я таким его редко когда видел. Только отчего он глаза не открывает, непонятно мне было. Помню, подошёл я к бабушке, а та обняла меня и сказала:

– Прощайся с отцом, Алексей.

 

Люблю я храм, только вот никак понять не могу, почему дед Василий, который не пропускает ни одной службы, отчего злой и жадный он такой? Ведь батюшка ведает только о любви к ближнему. Да и хор как здесь звучит благозвучно.

Вот так постоишь где-нибудь в уголке, послушаешь, и как-то жизнь легче кажется.

А вот бабушка Акулина и вовсе в храм не ходит, только по большим праздникам. Да и молится она как-то особенно, поклоняется солнцу и божьей матери.

– Сердечушко моё чистое, небесное! Защита моя и покров, солнышко золотое…

Дед Василий ругает её:

– Ах, язычница, сколько раз я говорил тебе, как надобно молится.

А бабушка Акулина всё по-своему, по-прежнему:

– Матерь божия, свет мой солнышко, вразуми ты нас несмышлёнышей…

Только вот не знаю на свете я добрее человека, но, видимо, сейчас и она не в силах мне помочь.

Отстояв всю службу, подошёл я к лику Христа и помолился.

 

Господи, господи – скушно мне!

Хоть бы уже скорее вырасти!

А то жить терпенья нет,

Хоть удавись, – господи прости!

 

Вышел из храма на Владимирскую площадь, да только легче мне сегодня что-то не стало. От того, наверно, что совсем никчёмный я человек. Вот куда мне теперь податься? Пойти с Саньком Вяхирем ветошь пособирать да кости? Некоторые из ребят брезговали этим заниматься, а у меня от того наоборот душа радовалась, когда лишняя копейка в кармане появлялась. Но сейчас поздно уже, да и на что они мне теперь, деньги-то? Эко жить на земле стало тяжко, невмоготу. Тоска на сердце, будто булыжник за пазухой.

– Эх, верёвку бы мне хорошую, да удавиться.

Долго я ходил по улицам, пока возле трактира заприметил мужика пьяного. Мужик был явно не в себе. Бубнил что-то себе под нос, ругал какую-то Варьку. Но дело не в этом, на мужике был шикарный пояс. Для моего замысла лучше и придумать нельзя. На барахолке за него можно смело гривенник просить. Я и так и эдак подбирался к мужику, но тот всё в пьяном бреду ругался и продолжал ворочаться, как бы укладываясь поудобнее у корней большого вяза. В какой-то момент мне показалось, что я ухватился за пояс, но тут на углу улицы появился городовой. До чего же противные личности! Так и хотелось его послать далеко, как это делал в сердцах дедушка.

– Чтоб тебя приподняло и бросило, чёрт кудлатый…

Дальше шли слова матерные, слушать которые бабушка запрещала и всё время закрывала мне уши.

Вот сейчас обберёт городовой этого пьяного и пойдёт ещё кого искать. То ли девок разгульных, то ли таких, как я, мыкающихся. Видимо, не судьба мне сегодня удавиться. За что же меня так господи наказывает?

Пойду к Волге, давно не был там. Утоплюсь, ей богу, утоплюсь. В последний раз полюбуюсь, как тянут по реке баржи, на крутые берега, на тихую гладь воды.

Прошёл мимо нашего дома, видно, опять дядя Михаил буянит. Шум какой-то стоял за окном. Остановился, прислушался.

– Эх, Мишка, вор ночной, пёс шелудивый, – кричал дед.

Послышался звон битого стекла и крик дяди Михаила:

– Убью-ю-ю.

Немного погодя, в окно выглянула бабушка и крикнула:

– Миша, Миша-а-а.

Нет, не пойду я больше к ним. Как дед сказал: «Ты, Лексей, не медаль – на шее у меня висеть». Никому я не нужен.

 

Вот она – Волга! Хорошо-то как! Храмы вдоль берега, а купола их прямо парят над водой, словно птицы. Наклонился над водой, глянул в отражение… Боже мой, даже отшатнулся по началу. Набрался смелости, посмотрел ещё раз – большой утиный нос глянул на меня. Рука невольно потянулась пощупать. Нос как нос, только вспомнилось вдруг, как бабушка Акулина говорила про дядю Михаила: «Посмотри, какой у него утиный нос. Такие носы бывают только у несчастных и злых людей».

Вот и всё, думаю я про себя. Сейчас шагну в Волгу-матушку, и прощай солнышко и небо чистое. Прощай и ты, баба Акулина.

Эх, прости меня, господи! Оглянулся вокруг, на купола позолоченные. И только сейчас заприметил, как внизу по течению расположились на отдых бурлаки. И как-то жутко мне стало, представив, как моё распухшее тело прибьёт к берегу возле их лагеря. Как железными баграми вытащат меня. Прибежит городовой, и начнут выяснять, чей это парень. А кто-то из толпы узнает меня и крикнет:

– Да это кощея Каширина внучок, Лёшка Пешков.

Потом дед Василий и бабушка Акулина отвезут меня на кладбище, опустят гроб в могилу, и будут по гробу прыгать вездесущие лягушки.

Холодно вдруг стало мне и мерзко, аж всего передёрнуло.

Смеркается. То ли от ветра холодного, то ли от мыслей знобит меня.

Уселся под берёзками, сжался в комочек и прислушался, как над Волгой разносится протяжное пение бурлаков.

Очнулся я от того, что услышал голос бабушки:

– Алексей, где же ты? Ну, и куда же ты убежал? Почему домой не пошёл? Э, да ты замёрз совсем, на-ко, скушай яблочко.

С этими словами бабушка вложила мне в руки красное яблоко. Обняла меня своими большими руками, и сразу как-то стало тепло и уютно. Прижавшись к ней, я заплакал.

 

 

Графоман

 

Душа русского человека потёмки. Понять и объяснить, ради чего я пишу эту историю, для меня самого загадка. Только сидит внутри червяк и точит, точит меня… Говорит мерзким, злорадным голоском.

– Пока не напишешь, так я тебя точить и буду.

Тьфу на тебя, подумал я про себя. Не буду ничего писать. Но не тут-то было. Сядешь, бывало, возле окошка, прикуришь, только дым из ноздри пустишь. А он тут как тут, червяк-то.

– До чегожь ленив ты, говорит он мне. А я вот, смотри, как на твоих харчах разъелся.

Вылез он. Смотрю, жирный, скотина, стал. Я его, было, хотел словить, прижал рукой, а он юркий. Нырь – и опять исчез куда-то. Слышу только, как он смеётся, а потом хвать меня за что-то мягкое – больно.

Нет, думаю, хватит моё терпение испытывать. Взял у сына старую, ещё не до конца исписанную тетрадку, нашёл ручку. Положил перед собой. Ну, думаю, вот сейчас-то тебе конец и придёт, червяк проклятый. Не одну сигарету искурил, уже смеркается, а с чего начать – не знаю. А червяк сидит во мне, и слышу только: «Хихи, хихи».

Посмеивается. До чего ж злорадные живности встречаются. Ему-то что, этому слизняку, до моей истории, ан нет, слышу, чавкает и продолжает своё.

– Хихи, хихи…

Нечего делать, придётся писать. Однако муторное это дело – из букв слова, а из слов смысл ещё какой-нибудь вытянуть. А это чудовище не останавливается.

– Хихи, хихи…

Словно икота внутри сидит, и никакого мне покоя от него нет. Открыл я тетрадку и начал писать. Утомительная это штука: написал страниц пять, меня сморило, и я заснул.

 

Когда я проснулся и открыл глаза, прямо перед собой, на руке, я опять увидел этого злорадного, склизкого червяка. Он вальяжно развалился, подперев голову хвостом. И мечтательно так, растягивая слова, начал мне читать нотации, глядя куда-то далеко мимо меня.

– Ну что ж, я скажу тебе. Для первого раза неплохо, но сыровато, сыровато. Над этим текстом ещё поработать надо. Линию сюжета освежить, так сказать. Сегодня проработаешь текст, я проверю. А завтра принимайся за новый рассказ. Да смотри у меня, без шуток, – с этими словами червяк уполз.

Утром следующего дня я решил расслабиться и побольше поваляться. Но не тут-то было! Кто-то сильно укусил меня, да так, что я подпрыгнул с постели. И услышал опять это мерзкое «хихи, хихи».

– До чего ж вы ленивые, людишки, – произнёс знакомый голосок. – Ему русским языком сказали – проработать текст и начинать новый рассказ. А он развалился, понимаешь, – и червяк больно укусил меня.

– Я тебе жизни не дам, так и знай. Будешь у меня по ниточке ходить, лодырь царя небесного.

Слёзы хлынули из моих глаз, не от боли, а от обиды, что какой-то сморчок командует мной и жизни совсем не даёт. Ничего, думал я про себя, вот напишу, а потом я ему покажу, где раки зимуют!

Прикурив сигарету и взяв у сына чистую тетрадь, с болью и гневом в сердце я начал писать новый рассказ…

Новости


11.07.22 

06.09.22 

20.09.22 

14.11.22 

03.01.23 

 


Идёт формирование № 145.

Льготный период цен для каждого автора – 17 дней после  получения прайса. 


ФОРУМ

журнала «Три Желания»

 

 

Избранное - 2

Итоги здесь

 

Подведены итоги конкурса 2009 г. для спецвыпусков. Проза и поэзия.

 

Рецензия на сборник «Трижелания. Избранное» в журнале «Дети Ра» 

Архив · Редакция · Спецвыпуск. Проза · Спецвыпуск. Поэзия · ИЗДАТЬ КНИГУ · О проекте
Работает на: Amiro CMS